Рифъат Ирмухамедов (rifat) wrote,
Рифъат Ирмухамедов
rifat

Categories:

О моем тёзке....

Вчера на юбилее отца познакомился с человеком, в честь которого меня и назвали (то, что мое имя написано в ином написании это уже другой вопрос). Я родился в год, когда он стал чемпионом мира. Фотография не получилась, надеюсь еще встретимся... Но у меня теперь есть книга о нем и с его автографом. И наверно это какое то провидение, но в первой главе затронута тема узбекской кулинарии...



Руфат Асадович Рискиев — узбекский боксер, чемпион мира по боксу 1974 года, чемпион Союза по боксу 1972 и 1974 – 1976 годов во втором среднем весе.

Книга под названием "Боец", написанная Фатимой Шариповой - это история жизни мальчика из махалли, поднявшегося на высшую ступень мировой славы, чтобы остаться "Ташкентским тигром".

Предлагаю ознакомится с первой главой этого произведения. Мне книга очень понравилась, не только потому, что там описана жизнь Рискиева, но еще и потому что в книге показана история всей страны такой, какой она была на самом деле...


И отец, мечтавший о сыне, назвал ее Тура — мужественная, стойкая.

Посвящается молодежи независимого Узбекистана


Глава I. СОЛНЫШКО


Весь маленький дворик, тщательно подметенный и политый Турахон еще с раннего утра, их глинобитный домик и росший возле него карагач заливало лучами яркое, но не жаркое весеннее солнце. Оно отражалось веселыми зайчиками в промытых до хрустальной чистоты оконных стеклах, играло на молодой листве карагача, переливалось радугой на хан-атласном платьице и вышитой золотыми нитями косыночке Турахон, под которую она спрятала свою длинную — до пят — смоляную косу. Солнышко светилось и в ее широко распахнутых глазах, оттененных густыми, черными — соболиными — бровями, солнечной была ее улыбка, не сходившая с губ цвета спелой вишни — никакой помады не надо.

Настроение у нее тоже было солнечное, радостное. Она радовалась этому весеннему дню, тому, что молода и красива, а больше всего потому, что с часу на час должен вернуться любимый муж Асад. Он у нее большой человек — главный врач областной больницы, хирург. Здесь, в Каршинской степи, его знают все, от мала до велика и, несмотря на молодость, величают Асад-ака или по имени-отчеству. Да и как иначе — врачей во всей области по пальцам одной руки можно сосчитать, а расстояния в степи от одного кишлака до другого немалые, порой и за день не доедешь. Асад — человек безотказный, день ли, ночь — в любой момент готов спешить на помощь к больному. Сумка с инструментами и лекарствами у него всегда наготове, оседлает коня, закрепленного райздравом за больницей, и в путь. «Порой неделями по песчаным барханам из одного кишлака в другой ездит...» — на мгновение взгрустнула Турахон. В такие дни одиноко ей в их маленьком домике за больничной оградой, ни на минуту не перестает прислушиваться, не раздастся ли веселый оклик ее мужа. Она настолько привыкла к его неожиданным отъездам, своему постоянному ожиданию, что научилась даже по топоту коня судить о настроении мужа, о том, успешна ли была его поездка, смог ли он где-нибудь поспать, отдохнуть или валится с седла от усталости и недосыпания. Но уезжая вчера вечером, ее Асад-джан сказал, что вызов не сложный, больной там не тяжелый, и он обязательно завтра вернется. И вновь улыбка расцвела на лице Турахон.

Она готовила к встрече мужа сюрприз. Оттого и надела лучшее свое платье, и косыночку любимую из сундука достала. А еще надумала она встретить его свежими лепешками, да не какими-нибудь, а испеченными ее собственными руками. Благо вчера в райздраве выдали продуктовый паек, а в нем несколько килограммов муки — все же в эту вторую послевоенную весну жить стало полегче.

Но лепешки печь она не умела, хотя белоручкой никогда не была. Родилась она в большой семье в Ташкенте, в 1925 году, когда цвели яблони. Отец назвал ее Тура — «мужественная», «стойкая». Предугадал судьбу ее — как в воду глядел... Совсем маленькой она стала сиротой — мама умерла. Жили они в махалле Кукча, на окраине города, и маму похоронили напротив, на старом заросшем кладбище.

Хотя любил и жалел ее отец, но горькую чашу сиротства пришлось ей испить сполна. Многочисленная родня, жившая в одном большом дворе, куском хлеба не попрекала, но и ласки от них малышка не видела. Всю черную работу по дому поручали ей. Двор ли мести, воды наносить, дров наломать, огонь в очаге развести — ее дело. А чуть подросла — стали приучать к основному ремеслу, которым занималась семья, — выделке кож. Эта работа и взрослым мужчинам порой была не по силам, а она, девчонка, сирота, не смела отказаться. На первых порах сильно болели руки и спина, но потом ничего, попривыкла.

Девочка молча сносила попреки снох и деверей, никогда не плакала при них, лишь стояла молча, опустив голову и закусив губы. Но когда на затихавшую махаллю опускались вечерние сумерки, она тайком бежала к... маме. Умом она уже понимала, что маме не встать из земли, что никогда она не войдет в дом, не улыбнется ласково, не прижмет, как бывало, к мягкой груди. Но в сердце девочки мама оставалась живой...

Там, на кладбище, она припадала всем тельцем к заросшему травой могильному холмику и вышептывала маме все свои обиды, всю свою боль, разговаривала с ней, как прежде, как с живой. И чудились ей в ропоте листвы на деревьях, в шелесте травы добрые мамины слова утешенья.

Успокаивалась детская душа, высыхали слезы на глазах.

Но однажды, когда вот так же на могиле рассказывала маме о прожитом дне, Турахон случайно подняла голову, взглянула на соседнее дерево, и ужас сковал ее — на нижней ветке висела и раскачивалась из стороны в сторону огромная черная змея... Уже потом, много лет спустя, думая о том случае, Турахон гадала — не было ли это неким знаком, определившим ее судьбу, предвестием будущих страданий? А тогда, стряхнув секундное оцепенение, девочка без памяти бросилась домой. Встретил ее отец, увидел испуганные глаза и строго спросил:

- Где ты была, Тура?

- У мамы.., — прошептала девочка.

Тогда она впервые увидела, как плачут взрослые — большие и сильные мужчины.

Чудеса бывают не только в сказках. К пятнадцати годам Турахон из «гадкого утенка» превратилась в настоящую красавицу, на зависть снохам и всем махаллинским девчонкам. Высокая, стройная, коса до полу достает, черные густые брови вразлет, румянец на смуглых щеках, губки алые — таких воспевали восточные поэты. Старший брат и снохи, ревнители нравственных устоев, пытались упрятать ее под паранджу от чужих нескромных взглядов. Но разве красоту скроешь? Слух о красавице- сиротке уже шел по всей махалле, да и за ее пределами. И откуда что бралось в ней? Тогда только-только начала восходить звезда великой танцовщицы Тамары Ханум, мелодии которой знала и помнила вся молодежь. Знала их и Турахон, напевала и танцевала. Да так, что подруги дивились — тебе, мол, только на сцене выступать вместе с Тамарой Ханум. Турахон знала, что на сцену ей никогда не попасть, но природная тяга к прекрасному была в ней неистребима. С подружками Хуре, Халимой она создала свой маленький танцевальный ансамбль — собирались они тайком где-нибудь в укромном местечке, пели и танцевали, стараясь, чтобы их никто не видел и не слышал.

Девчонки даже раздобыли где-то дутар. Однажды, когда, как ей казалось, в доме никого не было, она с подругами закрылась в комнате, взяла в руки дутар и, перебирая струны, стала напевать полюбившуюся мелодию. Великий грех! Вдруг в комнату ворвался разъяренный брат, выхватил у Турахон инструмент и с размаху переломил его о колено — жалобно прозвенели порванные струны... Он не струны дутара, струны сердца Турахон оборвал.

Неистребимой была и тяга девушки к знаниям. Ей запрещали учиться, хотя школа была рядом. Взрослые считали, что ей, девчонке, к тому же сироте, ни к чему грамота. Ее удел — выйти замуж за хорошего парня, растить детей, вести хозяйство — для этого, говорили они, книги читать не надо. Но она все равно украдкой бегала в школу на уроки, когда удавалось. Выпытывала у знакомых ребят, что значит та или иная буква, как складывать слова, училась писать карандашом на обрывках бумаги, которые удавалось найти. Шаг за шагом, настойчиво и без чьей-либо помощи одолевала она грамоту, а вскоре пристрастилась читать книги — брала их в школе, у подруг, братьев, когда их не было дома. Грамоту она освоила лучше их. Турахон — значит настойчивая...

Грамотность и пригодилась ей, когда началась война. Мужчины ушли на фронт, женщины встали на их рабочие места. Но специалистов все равно не хватало. Не только на производстве — война оголила многие учреждения, в том числе и школы. И вот ее, шестнадцатилетнюю девчушку, пригласили преподавать в начальных классах той самой школы, в которую она тайком бегала еще несколько лет назад. Ничего, справилась и с этим, учила малышей алфавиту, показывала, как складывать слова из букв, как писать их — благо все это было свежо в ее памяти.

В те годы и познакомилась с будущим мужем Аса- дом. Как-то подружка Ёкутхон сказала ей, загляни, мол, ко мне после занятий, дело есть. И она после школы, как была в черной юбочке и белой кофточке, помахивая маленьким портфельчиком с книгами в одной руке и туфельками на высоком каблуке — в другой, забежала к ней. Болтали с подружкой о том, о сем, смеялись, но Турахон вдруг спохватилась:

— Чего звала, что за дело у тебя ко мне?

— Да так, ничего особенного.., — отвечает та.

Так ничего и не поняв, Турахон отправилась домой. Но за порогом словно какая-то сила заставила ее обернуться. Оглянулась — а на пороге стоят трое парней и внимательно смотрят на нее. И среди них — рослый, с прямым носом, густыми черными бровями, уверенным, спокойным взглядом юноша. Как потом она узнала, это и был Асад, студент медицинского института. Но тогда, впервые увидев его, она смутилась, покраснела и быстро убежала.

В победный 45-й год они справили с Асадом свадьбу. В этот же год Асад окончил институт, и его как специалиста отправили в Яккабаг, налаживать здравоохранение в кишлаках и поселках Каршинской степи, туда, где и фельдшера-то чтили за медицинского бога. Он, наверное, мог бы остаться и в Ташкенте — парень из известного, авторитетного узбекского рода, да и в городских больницах в то время врачей, особенно хирургов, не хватало. Но у него и в мыслях такого не было: «Прошу, поймите меня, Турахон, — говорил он. — Я узбек, и моя Родина не кончается на окраинах Ташкента. Я мечтаю о том дне, когда такие же врачи, как и здесь, будут даже в самых дальних ее уголках, что и там люди не будут умирать от невежества и беспомощности медицины...» В том же 45-м, вскоре после свадьбы, они отправились в Каршинскую степь.

...Много чему научилась за свои двадцать с небольшим лет Турахон, а вот освоить премудрости хлебопечения не довелось. Видела, конечно, как это делается, а потому и решила, что ничего страшного, другие же пекут — и она справится.

Потому и носилась легкой танцующей походкой по двору эта тонкая, стройная — девчонка девчонкой — жена бош-табиба, как ее называли в округе. Замесила в большом тазике тесто — да побольше, чтобы лепешек не на один раз хватило, наломала саксауловых веток, развела огонь в тандыре. Но что-то тесто не поднимается — может, дрожжей мало положила? Добавила. Ну вот, слава Аллаху, вроде пышнее стало. Пора и печь, уже и тандыр прогорел. Поотрывала маленькие кусочки теста — пусть лепешки будут поменьше и повкуснее, похлопала с двух сторон, натянула рукавичку и пришлепала их к стенкам тандыра, отворачивая лицо от жара. Через несколько минут заглянула — вроде готовы. Стала снимать по одной, ныряя на секунду в пышущее жаром зево печи и выскакивая оттуда как ошпаренная. Вынула все, а потом стала разглядывать результат своего труда. О-бой... Первые две лепешки с виду еще нечего, а остальные... Глаза бы на них не смотрели — черные, подгоревшие, в золе. Разве такие любимому мужу подают?

Сложила их в мешочек, чтобы потом сухарей насушить. Хлеб — грех выбрасывать. Оставшиеся две разломила — на пробу. Попробовала. Вай... Никакого вкуса, словно сухую траву жуешь. Что делать? Побежала к соседке:

- Халида-хон, выручай, лепешки не получаются!

Халида-хон — женщина степенная, в годах, пришла, кусочек лепешки отломила, попробовала:

- Да ты, подружка, соль-то в тесто положила?

- А что, надо было?

- Вах-вах, и чему вас только, городских, учат?..

Соль в тесто положили, размешали. Пока суетились, тандыр остыл, все угли погасли. Пришлось Тура- хон огонь снова разжигать. Снова налепила лепешек, опять в тандыр с головой полезла. На этот раз вроде получше получилось — на вкус лепешки съедобные, но больше половины опять подгорели. Пришлось и их в мешочек сложить. Все же в несколько приемов ей удалось выпечь пять-шесть румяных, маленьких, аккуратных лепешек. Только очередную порцию в тандыр отправила — послышался знакомый стук копыт. Бросила все, побежала мужа встречать...

Асад за обедом лепешки ел и жену нахваливал:

- Молодец вы у меня, хозяюшка, мастерица, да к тому же красавица... Когда сына подарите?

Смущенно отворачивая лицо, Турахон отвечала, что сын у них будет, и, наверное, еще в этом, 1946 году.

На следующий день медсестра Тамара, встретив Турахон, спросила:

- Чем это ты, сестричка, вчера целый день во дворе занималась? Все больные, особенно мужчины, с утра до самого вечера у окон простояли, как приклеенные, тобой любовались. И что удивительно — все веселые были, словно в больницу кино привезли, ни у одного температура не поднялась, никто на свои болячки не жаловался.

- Лепешки пекла! — рассмеялась Турахон, и солнечные зайчики опять запрыгали в ее озорных глазах.

________________________________________________
Tags: узбекистанцы
Subscribe
promo rifat september 4, 2009 13:58 4
Buy for 10 tokens
Спрашивайте в комментариях тут или в любой теме. Не люблю личек.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 35 comments